?

Log in

No account? Create an account
Хорошего понемногу...
joking on ye edge of Abyss
На западном фронте без перемен. Отчёт. 
26-апр-2018 05:42 pm
белый, Ангел
Из-за болезни я чудовищно задержался с написанием всяких обещанных текстов. Первый из них - отчёт с игры "На западном фронте без перемен". Он получился довольно.. большим. К тому же, не исключаю, что местами я могу врать как очевидец - и потому выложу итоговую версию вконтакт несколько позже. Эту же - буду по возможности править. *и сейчас посмотрю, пролезет ли этот пост в жж*


Сэр Юджин Лавгуд был неплохим парнем… Наверное.
По крайней мере весь свет знал о том, что Лавгуд – какой-то чудак и от него можно ждать любой херни любых сюрпризов. Ещё Лавгуд был везучим – если, конечно, можно счесть, что везение не может являться следствием тонкого расчёта. Ну и, конечно, он был всегда в стороне от того, в чём участвовал. Просто потому, что…
Потому, что Юджин Лавгуд – «высокоинтеллектуальный интуит». Он искренне считает, что репутация нелепца – ерунда по сравнению с теми бонусами, которые она даёт, например – возможностью умеренно плевать на социальные условности, возможностью заниматься наукой и искусством, не взирая ни на что… И возможностью изучать Смерть. Юджин состоит в обществе изучающих Дары Смерти – и в его случае это не студенческая бравада, а серьёзный научный интерес.
Юджин работает на Геллерта Гриндевальда – поскольку тот гений и его идеи – это куда больше, чем просто философия. Идеи Гриндевальда изменят картину мира – рано или поздно.
А пока…
Пока у Юджина «переплелись астрал и ментал» - благодаря эксперименту Геллерта он становится крайне рационален в моменты эмоционального напряжения и крайне эмоционален в случае напряжения умственного. Если бы не его репутация нелепца, такие задвиги могли бы создавать проблемы, а так…
Любимая чара Юджина – Ларва Сервициум. И, конечно, Коньюктивитус.


На приёме Юджин сопровождал своего работодателя – Кантакеруса Нотта. Участвовал в его работе со списком древних фамилий, помогал ему встречаться с нужными людьми и проверял, чтобы нужные бумаги были в нужных карманах.
На приёме Юджин занимался охотой на обскура по поручению Гриндевальда. Сложнее было не застать Бэрка, у которого в чемодане этот обскур и лежал, в одиночестве, а уговорить Бэрка отдать обскура без насилия. Тем более, что лорд Грей, согласившийся помочь с этой проблемой, считал, что Бэрка проще убить, чем купить.
Да и сам Бэрк явно думал так же. Уникальная способность торговаться, каждым следующим словом выкапывая себе могилу всё глубже и глубже, поразила Лавгуда до глубины души. Но то, что Лавгуд чуть не отравился ядом Грея было достаточным поводом решать всё миром.
***
Стоят рядом оба «агента влияния Гриндевальда» - Грей и Лавгуд – и общаются друг с другом о магии и волшебстве. И тут подходит к ним Изабель Макгонагал и говорит:
- Ради человечности и Общего Блага – если пойдёте в жилое крыло – прихватите с собой вино на обратном пути.
- Ради Общего Блага! конечно прихвачу, - соглашается Грей.

***
Отношения у Лавгуда с однокурсниками были какими-то непонятными ему, поэтому он не задумывался, отчего некоторые из его товарищей так от него бесятся. Или это ему действительно казалось? Он же относился ко всем более-менее одинаковой теплотой. Опять же, с Генри всегда можно было поговорить о чудовищах (но никакой политики), с Игрейной – о политике (но, наверное, не нужно), с Тирзой – о ритуалах, а с Лисандрой – о музыке.

Был клуб ставок, в котором Юджин представлял Геллерта и обычно выигрывал. Но в этот раз он поставил против своего же пророчества, поскольку оно было слишком страшным. Да и есть ли смысл выигрывать всё время?
Кстати, из-за клуба Юджин знал, что это Лисандра спонсировала эту постановку.
***
Ещё Юджин за время приёма успел:
1) Раздеть инфери. А другой инфери, явно в отместку, погрыз и истрепал его мантию, лишь чудом не истрепав самого Лавгуда. Лавгуд взирал на это с бесстрастностью натуралиста.
2) Успокоить обскура при помощи Коньюктивитуса. Правда вместо максимного получился ультимный, так что ещё час Юджин был совершенно обессилен, что изменило некоторые из его планов.
3) Договориться с Аберфортом Дамблдором о том, что лечиться от обскура тот будет у Гриндевальда. После игры Альбус сказал по этому поводу следующее: «передай этому пидору, что…»
4) Послушать прекрасное пение труппы (и чуть не потерять сознание от усталости и духоты), попеть вместе со всеми «Нелепо, смешно, безрассудно, волшебно», после чего внимательно прослушать арию из оратории – и первым выбежать к мерцающим огням рушащегося купола.
5) Связать красного колпака.
6) Переговорить с каким-то бессчетным множеством каких-то там именитых волшебников – всё по делам работодателя.
7) Узнать о деве озера, и…
- Нужно собрать трёх человек минимум, а лучше четырёх. Так требует ритуал в знак манифестации…
- В знак того, что я бы хотел сказать Деве Озера нужно идти в одиночку. И мне горько, что этот смысл забыли.
- В одиночку не полагается. Традиция говорит…
- А разве не было в истории тех, кто ходил к ней в одиночку?
- Э-э… Был.
- Как минимум один. Она его, конечно, потом погубила, но… Это соответствует моей манифестации.
Увы, но к тому моменту Дева Озера уже скрылась, а там уже и стало не до того.
Как и предрекал Юджин в своём пророчестве, от оратории купол схлопнулся, а там и артиллерия неплохо отработала.
Что же дальше?
Безумие? Азкабан?
Вряд ли. Все же знают, что Лавгуд – безобидный чудак. А даже если и не безобидный, то совершенный нелепец. Кто заподозрит его в чём-нибудь предосудительном? Человек, у которого есть маска неуязвим – а когда твоей собственной маской являешься ты сам – что может пойти не так?



Утро. Побудка, утреннее построение. Торопливый завтрак. Учения.
Самый обычный день в учебке.
Только вот мы сейчас – не в учебка. Мы – остатки седьмого Лотарингского пехотного полка и находимся в окружении. Единственный шанс выжить, не попасть в лагеря военнопленных, да и вывести своих товарищей – прорваться к вокзалу. Говорят, что впереди – сводный полк из французов и англичан, а потому едим мы очень торопливо, всего двенадцать минут на всё про всё. Мой чай не успевает остыть, я делаю всего пару глотков – и с сожалением отставляю его в сторону.

Винтовки клинит.
Патроны отсырели и пули летят куда угодно, а не куда нужно. Гильзы раздувает и они застревают в стволе. Приходится долбить прикладом обо что-нибудь деревянное или твёрдое. Лейтенант Хаген договаривается с интендантом и тот добывает нам целых два(!) шомпола! А жить, наверное, можно.
Хотя меня наверняка если и не убьют, то тяжело ранят в первом же бою. Чувствую себя вымотанным. В ходе предбоевой подготовки отдаю лопатку Шварцу и получаю себе снайперский патрон. Да, я-то им в кого-то попасть смогу. Но как-то в этой улочке дистанции мне может и не хватить.
И тут взмывает сирена, призывающая нас к атаке.
Бежим к блиндажу, я стреляю по набегающему строю – и пуля буквально выпадает из ствола винтовки и падает в снег и грязь. Бегу дальше, прижимаюсь к стене блиндажа и перезаряжаюсь.
Запрыгиваю внутрь и вижу, как здоровенный как бык британец фехтует с кем-то из наших на сапёрных лопатках. Пол усеян телами солдат. Я разряжаю свою винтовку в грудь англичанина с трёх шагов и вижу, как бежит вторая волна союзников. Отбегаю к дальней стене, прячась под стол, чтобы перезарядить винтовку – и тут в бункер прилетает граната.
Скрючившись молюсь, выбивая патрон из ствола. Бог слышит меня и меня не задевают осколки. Оканчиваю перезарядку, подкрадываюсь гуськом к стене, резко вынырнув разряжаю винтовку в грудь английскому офицеру практически в упор – он падает, а у меня заканчиваются патроны. Кроме снайперского, но дистанция для него совсем неподходящая...
Забираю у кого-то из наших раненых сапёрную лопатку, а дальше...
Дальше всё заволакивает туман боевого безумия. Я помню, что отбираю лопатку у раненого мной в бункере англичанина и как сгребаю в кучу всё оружие раненых врагов, включая того, здоровенного.
Я помню, как выпрыгиваю из блиндажа, оттаскивая оружие от раненых – и раню ещё кого-то. Но кого?
Я помню, как сжимаю лопатки в руках и выпрыгиваю наружу. С криком ли? Я не помню. Я помню, как сержант, пытающийся вытащить раненого оглядывается, видит меня. У него винтовка за плечом, сапёрная лопатка в руках, но он при виде меня бросает раненого и пытается бежать. Я спотыкаюсь и обе лопатки входят в спину бегущего.
Я пытаюсь отдышаться, вижу какое-то пятно и начинаю было отмахиваться – и тут останавливаюсь. Не тот цвет формы. Не военный. Гражданский. Нельзя. Устав.
Собираю оружие в охапку, оттаскиваю в блиндаж. Замечаю, что над ним всё ещё союзнический флаг, срываю его и поднимаю наш, германский. Это укрепление наше!
Бегу к оставшемуся незанятым окопу и повторяю эту операцию.
Мы ждём контратаки, а меня уже колотит дрожь отходняка. Но контратаки не происходит – кажется, что противнику просто некем и нечем контратаковать.
Меня продолжает трясти. От холода, от кашля. Я пью какой-то алкоголь, мы празднуем победу, а я понимаю, что в следующем бою прорваться также легко мне уже не удастся. Хотя это было и славное начало.
Ротмистр Шмидт говорит, что нам нужно сходить проведать наших раненых и я отправляюсь с ним.
Мы заходим в госпиталь и я вижу в нём того англичанина, которого я буквально поразил в самое сердце.
- Представь, - говорят мне, - его случайно захватила с собой наша санитарка.
- И как зовут нашего гостя?
- Джон, Джон Толкин.

И с этого момента начинается совсем другая история.
Стрела, пущеная Келегормом попала Берену прямо в грудь.

Вольфганг Вайдманн, сержант германской армии, 26 лет. Характер нордический резкий.
На гражданке был охотником и управляющим поместья, но чересчур страстная и увлекающаяся натура привела его к громкому скандалу, увольнению, ссоре с друзьями, остракизму...
На войну он практически сбежал – и втянулся, обретя в своей роте новую семью. С его несдержанностью на язык товарищи как-то мирились, а лейтенант Мейстер даже убедил пройти сержантские курсы.
Недавно Вайдманн с Мейстером чуть не попали в плен – но какой-то безвестный французский сержант посмотрел на них, оглушённых и ушёл по своим делам.

Офицер Толкин обживается в плену. Старшие офицеры бродят туда-сюда, думая, что с ним делать. Неофициально команда звучит как: «надоест – позволим ему сбежать». Держать одного человека на страже одного пленника – это слишком расточительно, нас мало.
Не знаю о переговорах, но помню, что в итоге решили просто отдать его обратно, поступить по джентльменски.
Лейтенант Мейстер отправляется на обмен пленными и возвращается с бутылкой мятного ликёра. Джентльменский подарок. Кстати, очень согревающий.
Это важно, потому, что лёгкие, кажется, выморозились за время боя и так и норовят выпрыгнуть наружу с кашлем.
Перемирие всё длится и длится, и длится...
Приходят санитарки и доктора и поют Тихую Ночь, на немецком и английском. Когда объявляют обед – кто-то достаёт футбольный мяч и обед как-то сам собой откладывается. Команды смешиваются, матч правда слишком... беспорядочный. Но зато весело.
Все ещё живы.

Во время торопливого обеда сержант Гюнтер Ротман рассказывает, как был уязвлён сапёрной лопаткой Толкина в самую задницу, чем крайне огорчает севшую рядом с ним медсестру Клару.
Опущу завесу молчания над дальнейшим обсуждением – солдатский юмор груб, а Вольфганг на язык несдержан.

Следующий бой. Долго думаем про план. Выясняем, что можно эффективно зайти в тыл противнику с гранатами и нужен доброволец. Без особых проблем убеждаю всех офицеров, что добровольца лучше Гюнтера для этой цели им не найти, да и брат его если что прикроет. На том и решают, так что Гюнтер пойдёт в атаку первым, пусть и в обход. Ну, сам виноват, не стоило ему лезть на Малого (Карла Мейстера) – в военное время поединок – это уже маленькое предательство. А Гюнтер ещё и время от времени пытается подложить какую-нибудь мелкую свинью. Теперь пусть искупает кровью.

Мейстер определяет для нас со Шварцем простую задачу – ждём команды и врубаемся во врага.
Бой для меня выдался коротким. Попробовал выстрелить в капитана Кинга в упор – осечка. Затем, практически сходу мы схлестнулись с майором Оуэном, обменявшись ударами – я рубанул его лопаткой в грудь, он нанёс два удара по моим рукам – и бой разнёс нас в стороны. Дальше я успел ещё схлестнуться с сержантом Хантером – и упал тяжелораненным.
Майор Оуэн этот бой не пережил.
Из под огня меня вытащила Клара – бедная девочка, кажется, что ей всё как-то... чересчур. Где-то за спиной я вижу застилающие позиции клубы газа. Наверное, я в бреду...

Схлестнулись в бою Келегорм и Финарфин – и отпрянули друг от друга, обменявшись ударами, разнесённые течением битвы.
Схлестнулись в бою Келегорм и Маблунг – и пал Келегорм, орошая снег алой кровью и уносила его с поля боя Идриль, а за спиной её разливалось по снегу пламя Мелькора...

Штопка. Лечение. Целая толпа наших, пострадавших от газа, рвётся в бой сразу как только приходит в себя. Меня штопают. Холодно. Грустно.
Клара рыдает на крылечке. Пытаюсь её неловко утешить – не скажу, чтобы это действительно помогало. Бедная девочка... Обещаю, что вытащим их всех отсюда. Госпиталю не место на передовой.
Узнаю, что Мейстер попал в плен. Шварц, кажется, тоже, хотя каждый второй говорит, что видел его вот только что. Но где бы я ни искал его – все разводят руками.
Как-то это всё... тяжко.
По дороге из казармы в госпиталь натыкаюсь на англичанку-медсестру, которая рассказывает, как свежеперебинтованный ею немецкий солдат зарубил лопаткой в спину её брата. Кажется, что её брат перед этим познакомился и с моей лопаткой, но.. Пытаюсь выразить ей соболезнования. На меня орут. Сдерживаюсь, поскольку понимаю её горе.

Мы горячо обсуждаем этот случай. Решаем, что если всё было на поле боя – то ничего предосудительного не произошло. Обычная ситуация. Не то чтобы совсем красивая – но на войне всякое бывает и бить в спину англичане и французы умеют не хуже немцев.
Но если дело было в госпитале, то, конечно, надо найти и расстрелять, поскольку уже ни в какие ворота.
Проведённое расследование, впрочем, показало, что тут ситуация «врёт как очевидец в полный рост», когда в одну историю сплелось не меньше трёх разных случаев, случившихся за время одного боя и понять, кто же убил майора Оуэна мы не можем.

Потом идут переговоры с союзниками по поводу газа. В ужасе все. Они говорят, что газ использовали мы. Мы нервно смеёмся – какое там мы, мы прорываемся к своим, нет у нас газа! Явно их командование решило что-то похимичить! Спор не идёт на повышенных тонах только потому, что мы все понимаем, что у кого бы ни был газ -
Следующее джентльменское соглашение – если кто-то применяет газ, то в силу вступает режим прекращения огня – до того момента, как с поля боя будет вынесен последний поражённый газом.
Ротмистр Шмидт говорит, что надо бы провести переговоры и шантажировать своё командование расследованием применения газа и сделать это вместе с британцами. Он убеждён, что если подобрать правильные слова, то мы сможем уйти отсюда без боя. Я как-то сомневаюсь – да и остальные офицеры – тоже. Шмидт же очень хочет убедить в своей идее союзников.

К немецким позициям подходит под белым флагом британский офицер (Кристофер Кинг). По слухам, которые ходят среди немцев – чуть ли не последний офицер союзников на этом участке фронта, и просит о перемирии на время похорон.
Хоронить будут майора Свона и капитана Ленобля, с которыми буквально несколькими часами ранее играли в футбол и пели песни.
Немцы соглашаются мгновенно.
Через некоторое время Кинг возвращается, как и обещал, чтобы пригласить тех, кто хочет почтить память павших - и тут звучит сигнал к началу атаки.
Союзники подрываются в ружьё. Немцы ответно хватаются за оружие.
Тишина.
- Джентльменское соглашение действует! У вас есть двадцать минут на то, чтобы провести похороны!
- Как и обещал, могут прийти все желающие - естественно, без оружия!

Идут один ротмистр фон Клюгге, лейтенант Мейстер и сержант Вайдманн, и хотя фоном слышны вопросы "что ЭТИ здесь делают?" похороны проходят без эксцессов. Вместо речей немцы отдают воинское приветствие достойным противникам.

Возвращаются на позиции.
...
Ротмистр Шмидт уточняет:
- Кстати, а кто-нибудь засекал те двадцать минут, которые мы им обещали?
- Давайте просто дадим им снова занять свои позиции и лишь тогда пойдём в атаку?
- Давайте.
...
Ещё через некоторое время, когда союзники заняли позиции и подготовились.
- Вы готовы?
- ДА!!
- Тогда мы наступаем!!

Через несколько часов лейтенанта Мейстера, присутствовавшего на тех похоронах, самого зароют в мёрзлую землю на свежеотбитой безымянной высоте. В сотне-другой метров от могил английских офицеров.

На похороны Ольвэ и Финарфина по приглашению Эарвен и Диора пришли Финголфин, Куруфин и Келегорм, и дабы воздать последние почести павшим.

Но пока Франц ещё живой, а у нас – бой за вторую линию «нелепых препятствий». На этот раз наша тройка должна выйти в фланг, сорвать британский флаг и отступить, а затем – поднять германский после перегруппировки.
Выдвигаемся.
Я иду практически в обход, срубаю сержанта Гранта, получаю удар от сержанта Хантера и поскальзываюсь на неверном льду. Лежу, смотрю на небо. Оно такое голубое, а облака такие голубые... И лишь крики вокруг напоминают мне о том,что пора вставать – и я вскакиваю, срываю британский флаг и обнаруживаю лежащих друг напротив друга Мейстера и Толкина. Немного беготни и мы с лейтенантом Лебланом оказываемся над своими ранеными товарищами. Каждый сжимает по две лопатки, каждый готов рваться в бой – но я уже чувствую, как от кровопотери кружится голова.
- Отойди от Толкина, - орёт Леблан. – Ты убьёшь его!
- Отойди от Мейстера! – Возмущённо ору я в ответ. – Не нужен мне твой Толкин!
Вот лопатки его пригодились бы, но подхватить их я не успел, увы.
Перепалку прерывает выстрел.
Небо такое белое-белое, а облака такие голубые-голубые...
Меня несут, затем оставляют у стенки блиндажа. Медленно сползаю.
Так холодно.. Кругом враги, а нам идти ещё так тяжело, так далеко... Так сложно. Сдадимся ли?
Можно ли предать тот огонь, который горит в груди? Это хуже чем предать себя! Я не сдамся и не остановлюсь, пусть и так больно и холодно...
В госпиталь меня снова несёт Клара. Это я помню.

Метким ударом Келегорм поразил Даэрона, был ранен Маблунгом, но устоял. Долгой была его перебранка с Финродом, но меткая стрела – лучшая точка в споре.

Снова лечение. На этот раз – у доктора Фогеля. Пуля – дура, а я – дурак, что под неё подставился. Ничего, бывает хуже. Вон, Франц из плена вернулся с шрамами на всё лицо. Говорит, что все санитарки его будут. Ну, кажется, что кроме той, за которой Карл ухлёстывает. Да и Отто Зингер, кажется, смог растопить сердце Клары. Она улыбается ему, как улыбалась в ответ на письмо, присланное ей её тётушкой, Ильзой. Выглядит это так, будто в нашем снежном сумраке внезапно вышло солнце.

Дежурим вместе с Францем Мейстером в свежеотбитом блиндаже, перекрикиваемся с англичанами.
- Хороший у вас блиндаж, уютный!
- Для себя старались!
(здесь ещё была смешная история с ложной тревогой, но ей не будет места в этом отчёте)
Приказ к атаке застаёт нас врасплох.
Фридрих Шмидт в плену. Кто поведёт нас в атаку? Клюге, кажется, не торопится отдавать приказы. Ну ладно, Клюге, но и наш лейтенант Ланг пока не слишком торопится. Мы собрались у прорыва в колючей проволоке, глядя на ощетинившийся стволами окоп.
- Может быть есть какой-то обход?
Я иду вдоль колючей проволоки, осторожно ведя по ней ладонью. Лёгкие уколы усугубляют лёгкую нелепость всего происходящего. Затем я натыкаюсь на ещё один разрыв, кажется, от прошедшей артподготовки.
- Врёшь ты, там сплошная колючка, - кричат союзники.
- Да нет, - флегматично отмечаю я, проходя туда и обратно. – Видите? Ничего нет.
Отряд Шмидта резко перебирается к открытому мной проходу, союзники покидают окоп и бегут в блиндаж на высоте.
Мы ждём несколько секунд и мчимся в атаку. Кто-то из офицеров кричит – а теперь бьём с фланга и захватываем окоп – и часть нашего строя мчится с той стороны.
Мне не до того – я сцепился в бою с капитаном Кингом, рядом – Мейстер и Шварц. Затем – граната...
И сошлись в бою Диор и Келегорм и упали оба тяжело раненые, и погим Куруфин, закрывая брата от вражеской стрелы...
Помню, как где-то надо мной Отто с двумя лопатками в руках сцепился в бою с каким-то... Нет, с кем – не помню.
Отто бьётся как отчаянный храбрец. Интересно, его так окрылила любовь к Кларе?
Меня выносит с поля боя французская журналистка Адель. Помню, как она показывала мне свою статью и свои стихи сегодня днём. Как же давно это было – кажется, что целую жизнь назад! Ну и мне в очередной припомнила мои две лопатки.
Адель спрашивает про газ – могут ли это быть немцы? Я говорю, что ничего про это не знаю, но убеждён, что наши тут ни при чём. Мы прорываемся из окружения, какой газ?! Слово за слово – и Адель уже грозится отнести меня в госпиталь Антанты. Сквозь боль возражаю – тогда ей придётся обходить всю линию фронта. До нашего госпиталя вдвое ближе.
Операция. Снова у доктора Голдхоффа. Он уже шутит про любимого пациента.
Когда я сижу и прихожу в себя, мимо меня проносят Франца. Только почему-то не на операцию.
Осознание приходит позже, когда у меня на плече повисает рыдающий Шварц. Мейстер, ну... ну как же так?!
Затем приходит Карл. Как-то само так получается, что отряды-отрядами, а за этих двоих теперь отвечаю я. А значит – сделать, чтобы оба парня вернулись домой – моя задача.
Когда они уходят – я высказываю Мейстеру всё, что думаю о его героизме и вообще – обо всей этой ситуации, кажется, что не сдерживая слёз. Забираю у покойника патроны – нам они ещё пригодятся – и при встрече передаю их Карлу. Франца они не спасли, а Карлу, надеюсь, помогут.
Вспоминаю, что у Гюнтера тот же самый размер ноги, что и у Франца – и что он претендовал на его ботинки если... Если случится то, что случилось.
Нахожу его и спрашиваю, хочет ли он теперь забрать обещанные ботинки. Гюнтер обзывает меня нелепым анекдотом и говорит, что пошутил. У меня сейчас даже нет сил заехать ему в ухо... Правда потом он извиняется и спрашивает, нужно ли помочь с похоронами.

Второй погибший в этом бою – Генрих Тапфер. Днём он рассказывал нам о том, что война – это кошмар и все мы попадём в ад, как грешники. Вряд ли ад сильно страшнее Соммы.
В эту атаку он рвался ещё без приказа, первым. Схватил две сапёрные лопатки и...
И как подлинный берсерк погиб с бою, запятнав себя славой.

Похороны Франца Мейстера и Генриха Тапфера проходят на той же безымянной высоте. Мы ждём, пока вернётся из плена ротмистр Шмидт. За ним отправляется лейтенант Кригер и, вернувшись объявляет, что ротмистр больше не вернётся. Он предатель. Не хочу в это верить, но молчу – Шмидта здесь нет. Мы начинаем прощание с павшими – каждый находит хотя бы несколько слов.
«И если есть на небе Бог, то они смотрят на нас сейчас с небес, а если это не так, то Бога нет и есть только беспросветная тьма и беспамятство». - говорит Людвиг, адьютант фон Клюге. Он отчаянно старался вселить в нас надежду, но сейчас он, кажется, в ярости.
«Несколько часов назад в низине неподалёку хоронили английских офицеров и Мейстер был на тех похоронах. Среди нас нет священников, а я плохо помню текст, поэтому скажу коротко – и пройдя долиной смертной тени не убоюсь я зла потому, что ты со мной!»
Внезапно из плена вернулся ротмистр Шмидт. Я попросил его сказать что-то, но он сказал, что у него не осталось слов. Следует нестройный салют – патроны отсырели, ружья клинит. Куда там нашему залпу до стройного салюта антанты – но... плевать.
Я помогаю засыпать могилы землёй, льдом и снегом, затем спускаюсь и попадаю на военный совет.
Шмидт продолжает отстаивать свою идею с шантажом, затем – признаёт, что и союзники отвергли эту идею.
Я жду, чтобы Кригер хоть слово сказал против Шмидта - тогда я пущу в ход оружие, не задумываясь. Кригер смотрит волком, но молчит.
Из госпиталя прибегает Ильзе фон Штерн – у Отто отказало сердце после операции.
Снова бдение над мертвецом. Так... обидно. Нам осталось совсем немного... Привычным жестом забираю патроны у покойника. Боюсь, что придётся ему подождать торжественных похорон подольше. Но это обязательно нужно.

Очередной сигнал к атаке – а мы ещё даже не получили новые патроны – их приносят со склада, когда мы обсуждаем тактику. Мейстера больше с нами нет, Тапфер умер – и никто пока не рвётся вперёд.
Распределяем патроны и гранаты, обдумываем план грядущего боя, разбиваемся по ротам. Я смотрю на Петера и говорю ему, чтобы прикрывал Малого. Малому говорю не делать глупостей. Штурмовой отряд на этот раз будет состоять из меня одного, а глупости делать я уже отвык.

Ротмистр Шмидт поднимает винтовку и отдаёт приказ. Голос его кажется наполненным огнём.
- Бежим на врага и быстро всех убиваем!
Потом, правда добавляет.
- Но не добиваем, конечно.
Гюнтер добавляет:
- И помните, красный крест – враг нам!
Не очень понимаю я, чего он так дёргается по этому поводу.
Бежим на врага. Граната летит под ноги, но мы успеваем разбежаться и залечь.
Вперёд. Гранаты летят в блиндаж. На меня выпрыгивает лейтенант Леблан – и падает мне под ноги. Не вижу из-за чего, но на всякий случай бью его лопаткой, не позволяя подняться.
- Надеюсь, что эта рана достаточно тяжела. – Говорю я, а затем наношу ещё два удара в руку. – Не хочу, чтобы вас убили.
Элизабет Свон выходит вперёд с криком, что всё, все ранены, остаются только сотрудники Красного Креста. В этот момент поднимается сержант Грант с двумя лопатками. Помню, как его лечили в нашем госпитале и он писал стихи, а сейчас мы стоим друг напротив друга и я прикидываю, рвануть ли навстречу ему или же просто взять лопатку в зубы и выстрелить. Мои секундные размышления прерывает лейтенант Хаген, выстрелом в грудь сбивший Гранта на землю. Я перешагиваю через него, отмечая продолжающиеся крики про Красный Крест – и полные ненависти окрики Гюнтера.
И тут из тени поднимается сержант Монтан, замахивается лопатками...

И выскочил Финрод на Келегорма и сияли в лунном свете его клинки – но сбила его стрела и рухнул он на обледенелый, а подняться уже не успел, пригвоздённый клинком.
- Я надеюсь, что рана твоя достаточно тяжела, чтобы ты больше не вступал в бой. Я не хочу тебя убивать.
И закричала Эарвен:
- Всё, здесь нет бойцов, только раненые, дайте им уйти!
И поднялся в этот миг Даэрон с двумя клинками – и был пронзён стрелой и рухнул на землю.
И поднялся в этот миг Ородрет. Огляделся по сторонам...


- Бросай оружие! Бросай оружие, кому говорю! Бросай оружие и никто здесь и сейчас не умрёт!
- Это всё Красный Крест! Я знаю, они предатели! Пристрелите её!!
- Бросай оружие, быстро!
Монтан медленно-медленно опустил руки. Разжал. Лопатки с глухим стуком упали на пол блиндажа.

Разжались руки Ородрета и упали на землю его клинки. И сдался он на милость победителей - и сказал, что уплыл бы с ними.
Но передумал и пал в бою за корабли, как один из четырёх последних их защитников.


Считаем потери и раненых. Все живы. Все здоровы. Все готовы к финальному штурму вокзала. Орём песни дурными голосами. Разговариваем с нашим пленником – и он честно говорит, что может быть и не против уехать с нами. Учился в Берлине, соскучился по Германии... Малой отправляется за выпивкой, обнаружив, что она кончилась.
Я разговариваю с журналисткой. Вежливо спрашиваю её мнения по поводу всего, что она видит. Она предлагает нарушить клятву и отступить. Она предлагает сдаться. Она говорит, что мы все прокляты... Или что-то вроде этого. Я вежлив с ней, но меня трясёт от ярости. Я обещал, что мы отсюда уедем. У меня – Карл, у меня Шварц, у меня – госпиталь и Клара, покойный Отто и покойный Франц. Я не отступлю – и в этом диалоге боль потерь уходит, заменяясь обжигающей злостью. Этого мне и хотелось.
Обсуждаем, стоит ли сворачивать госпиталь – или мы ещё не настолько спешим. Решаем, что торопиться с этим пока не будем.

...тут и прибегает Ильзе: Клара покончила с собой. Я чувствую, как у меня опускаются руки. Медленно бреду к госпиталю. Представляю, как мне придётся закрывать её глаза – если кто-то не сделал это раньше.
Меня обгоняет Шварц – и я говорю ему не торопиться в прощании. Он обещает вернуться к последней атаке, но я уже знаю, что не успеет. И рад этому. У меня же совсем нет сил.
Сигнал к атаке звучит, наверное, в тот момент, когда Шварц добирается до госпиталя. Вокзал охраняет три человека, с ними – одна медсестра. Непримиримая Элизабет Свон. Внезапно, без всякого приказа, вперёд бежит Эрик Бергбах.
Ему приказывают остановиться. Ему приказывают ждать. Он никого не слышит, палит в обороняющихся. Я хватаю его за плечо – и не сразу понимаю, что происходит дальше. Обжигающая, резкая боль. Раз, два, три... Я выхватываю у него лопатку и стою, покачиваясь. Я ещё живой, но ещё немного – и это было бы... всё. Я смотрю, как Эрик перепрыгивает бруствер и кричит, чтобы его убили – и его убивают прямо на моих глазах. Неторопливо подходят наши. Смотрят на обороняющихся...
Бой был коротким и кровавым. Все сорвались с цепи. Я гляжу на схватку, пошатываясь переваливаю через баррикаду, а затем обхожу остатки боя, спускаю британский флаг и медленно подничаю германский. Вокзал захвачен. Выживших среди противника нет – кроме Элизабет, конечно. Не знаю, каково ей...
Внезапно в бой врывается капитан Кинг, дерётся отчаянно, храбро как лев. Убивает Людвига, но затем – всё-таки падает тяжелораненным.
Мы победили.
На душе как-то пусто.
Наверное, нужно будет добраться до докторов, чтобы они снова меня заштопали. Помочь им собраться – и наконец-то уехать к своим.
Малой жив. Петер жив. Я сделал всё, что должен, но до конца войны ещё много времени.
Я не сдамся. Ни за что не сдамся. Но сейчас мне нужно отдохнуть. Чудовищно нужно...

"Тогда из толпы вышел Келегорм и, выхватив свой меч, вскричал:
- Кто бы ни был тот, друг или враг, - ни закон, ни могущество Валар, никакая сила волшебства не защитит его от преследования сыновей Феанора, если он добудет Сильмарил и завладеет им. Потому что мы одни можем предендовать на это!"

Comments 
26-апр-2018 06:00 pm
Спасибо.
This page was loaded ноя 15 2018, 2:23 pm GMT.